November 6th, 2005

Лицеист

Погромы во Франции

Самый содержательный текст о происходящем в Париже во Франции. Написал живущий в Париже писатель Анатолий Гладилин.

"А мне, между прочим, жалко их, французских пенсионеров. Именно они, бедняки и
пенсионеры, больше всех страдают от иммигрантов. Они всю жизнь вкалывали,
строили благосостояние Франции, с трудом, в кредит, купили себе маленькую
квартирку в пригороде, и вдруг патриархальный пригород превращается в "горячий"
район, и им, старикам и беднякам, некуда деваться.
Ведь как только пригород
"почернел", цены на жилье резко упали, продать квартиру, конечно, можно, но что
взамен купишь? Становиться в очередь в "ашелем" (государственные дома с дешевыми
квартирами)? Так там будет соответствующая публика: все иммигранты, узаконив
свое пребывание во Франции, сразу пишут заявления на жилье в "ашелеме". Но
интересы французских стариков и бедняков вступают в противоречие с
государственной политикой. Ведь Франция защищает права человека вообще, а
принимать во внимание какие-то досадные мелочи стыдно и некорректно. Политика
Франции диктуется только благими намерениями. Теми самыми, какими вымощена дорога в ад.
Лицеист

Одесса, 1919 год

Впрочем, почта русская кончилась уже давно, еще летом 17 года: с тех самых пор, как у нас первые, на европейский лад, появился «министр почт и телеграфов». Тогда же появился впервые и «министр труда» — и тогда же вся Россия бросила работать.

... из Европы: там будто бы твердо решено — никакого вмешательства во внутренние русские
дела... Да, да, это называется «внутренними делами», когда в соседнем доме,
среди бела дня, грабят и режут разбойники!1

«Революции не делаются в белых перчатках...» Что ж возмущаться, что контрреволюции делаются в ежовых рукавицах?

[Оказывается идея не нова: еще Герцен так считал:]
Вспоминаются и другие замечательные его[Герцена] строки:
«Нами человечество протрезвляется, мы его похмелье... Мы канонизировали человечество...
канонизировали революцию... Нашим разочарованием, нашим страданием мы избавляем
от скорбей следующие поколения...»

[О мере: то же что "а миллион - уже статистика", но точнее]
Давеча прочитал про этот расстрел двадцати шести как-то тупо.
Сейчас в каком-то столбняке. Да, двадцать шесть, и ведь не когда-нибудь, а вчера, у нас, возле меня. Как забыть, как это простить русскому народу? А все простится, все забудется. Впрочем, и я — только стараюсь ужасаться, а по-настоящему не могу, настоящей восприимчивости все-таки не хватает. В этом и весь адский секрет большевиков — убить восприимчивость. Люди живут мерой, отмерена им и восприимчивость, воображение,— перешагни же меру. Это — как цены на хлеб, на говядину. «Что? Три целковых фунт?!» А назначь тысячу — и конец изумлению, крику, столбняк, бесчувственность. «Как? Семь
повешенных?!» — «Нет, милый, не семь, а семьсот!» — И уж тут непременно столбняк — семерых-то висящих еще можно представить себе, а попробуй-ка семьсот, даже семьдесят!

Маруся прошлым летом жила у нас на даче кухаркой и целый месяц скрывала в кухне и кормила моим хлебом большевика, своего любовника, и я знал это, знал. Вот какова моя кровожадность,
и в этом все дело: быть такими же, как они, мы не можем. А раз не можем, конец нам!


22 апреля.
Вспомнился мерзкий день с дождем, снегом, грязью,— Москва, прошлый год, конец марта. Через Кудринскую площадь тянутся бедные похороны — и вдруг, бешено стреляя мотоциклетом, вылетает с Никитской животное в кожаном картузе и кожаной куртке, на лету грозит, машет огромным револьвером и обдает грязью несущих гроб:
— Долой с дороги!
Несущие шарахаются в сторону и, спотыкаясь, тряся гроб, бегут со всех ног. А на углу стоит старуха и,согнувшись, плачет так горько, что я невольно приостанавливаюсь и начинаю утешать, успокаивать. Я бормочу:— «Ну будет, будет, Бог с тобой» — спрашиваю: —«Родня, верно, покойник-то?» А старуха хочет передохнуть, одолеть слезы и наконец с трудом выговаривает:
— Нет... Чужой...

[Обратите внимание, сейчас уже трудно отделить от языка принесенное революцией:]
Совершенно
нестерпим большевистский жаргон. А каков был вообще язык наших левых? «С
цинизмом, доходящим до грации... Нынче брюнет, завтра блондин... Чтение в сердцах...
Учинить допрос с пристрастием... Или — или: третьего не дано... Сделать
надлежащие выводы... Кому сие ведать надлежит... Вариться в собственном соку...
Ловкость рук... Нововременские молодцы...» А это употребление с какой-то якобы
ядовитейшей иронией (неизвестно над чем и над кем) высокого стиля? Ведь даже у
Короленко (особенно в письмах) это на каждом шагу. Непременно не лошадь, а
Росинант, вместо «я сел писать» — «я оседлал своего Пегаса», жандармы —
«мундиры небесного цвета».

[Пример алогичной логики от самого Бунина. Отмечу, значительно более корректный, ибо насильственные действия белых не идут вообще ни в какое сравнение с красными зверствами. Однако, однако...]
«Нельзя огулом хаять народ!»
А «белых», конечно, можно.
Народу, революции все прощается,— «все это только эксцессы».
А у белых, у которых все отнято, поругано, изнасиловано, убито,— родина, родные колыбели и могилы, матери, отцы, сестры,— «эксцессов», конечно, быть не должно.

1 сравни aisatu: "нарушение гражданских прав является внутренним делом страны. И ничьим больше.

P. S. "Возвращались по темному городу; в улицах, полных сумраком, не так, как днем или при свете, а гораздо явственнее сыплется стук шагов." - довольно оригинальный глагол "сыплется"...
Лицеист

Бунин цитирует Герцена

«Разочарования,— говорит Герцен,— мир не знал до великой французской революции, скепсис пришел вместе с республикой 1792 года».
То есть, рискну я расшифровать Герцена, с первым(понятно что не в абсолютном смысле первым, скажем ... в известном смысле первым, первым в современной форме) сознательным проектом человечества по усовершенствованию своего будущего. Проектом, который сейчас именуется "проектом просвещения", вроде как завершившимся. И действительно завершившимся бесславно. Ни в коем случае не скажешь, что безрезультатно - результаты его поразительны и поистине грандиозны, это один из крупнейших, если не крупнейший этап в жизни человечества - но очевидно что результаты оказались значительно грубее и бледнее изначального(если таковой вообще был) замысла.