"А уже землей она поклялась, когда ее рвало от водки с пельменями, которыми ее накормили друзья этого парня, с которым она изменяла мужу, в первый раз в жизни, потому что до этого, она ничего подобного не ела. И тогда она поклялась землею, на которую блевала, что больше никогда не будет, есть эти смертельные русские продукты, в которых нет ни одной частицы кислорода, а только тошнота и великодержавный пафос".

ddb

Сюжет делала моя подруга. Она из этой командировки вернулась в шоке. Рассказывала, что еще в аэропорту мамаша первым делом потребовала пива. Девочка, устав и проголодавшись, начала хныкать, за что немедленно получила от мамаши по лицу.

РИА Новости
13 мая 2009г., 10:11, МОСКВА
Около получаса назад иномарка сбила на пешеходном переходе беременную женщину, переходившую дорогу в районе дома № 10 по Ясеневой улице.

Совершив наезд, водитель синего внедорожника даже не остановился. Вдавив в пол педаль газа, лихач скрылся с места ДТП. Случайные прохожие, ставшие свидетелями инцидента, смогли запомнить номера его машины. Сотрудники столичной автоинспекции в эти минуты ведут поиск автомобиля «Субару Форестер» с госномером "Т 747 МХ 199 рус".

В подмосковном Подольске милицейский автомобиль под управлением младшего сержанта городского отдела милиции сбил на пешеходном переходе восьмилетнего ребенка. Ребенок с тяжелыми травмами был доставлен в реанимацию городской больницы. Источник также отметил, что, по словам свидетелей, милицейский автомобиль пересекал перекресток на запрещающий сигнал светофора.В свою очередь, изданию Life.ru мать пострадавшего ребенка рассказала, что удар при столкновении был такой силы, что восьмилетнего Диму выбросило на капот, потом он соскользнул и попал под колесо милицейского УАЗа. По данным Life.ru, 19-летний младший сержант Павел (фамилия не уточняется) ехал на заправку.

Сашу втайне считают неудачником. Он когда-то служил в спецназе ГРУ, а потом оказался в милиции. А еще Саша — фанат «Властелина колец». Любит рассуждать об обязательной победе добра над злом. Что, впрочем, не мешает ему спокойно смотреть, как избивают пленных. «Пленными», кстати, здесь зовут всех задержанных.


— А в декабре оперативников с Централь-ного посадили, кстати. Обманом выманивали показания, — задумчиво говорит адвокат.
— А в январе Маркелова убили, — парирует следователь. — Работаем или пи…дим?


Звонит. «Ваш сын у нас. Задержан. Можете подойти, только быстро — его уже увозят скоро».
Тут же начинает оформлять бумагу: «В связи с отсутствием родственников в Москве обеспечить задержанного сменой белья и одеждой по сезону не представляется возможным».


Что-то говорят принимающие вызовы телефоны. Не слышим. Наконец самый трезвый из нас подползает к телефону — и начинает ржать в трубку. Мы тут же подхватываем.
— Вы что там, опять обкурились, б…ди? — орет трубка. — Вызов принимайте!
Честно пытаемся записать название улицы. Не получается.
На вызов никто не едет.
Мы с Димой тащимся в холл, к официальному стенду. Письмо Нургалиева к сотрудникам милиции кажется невероятно, фантастически, непоправимо смешным. Ржем до колик.
Через пару часов непрерывного веселья укладываемся спать в дежурке на диванах. Самый трезвый из оперативников остается дежурить на телефоне.

milkost

Моя Женька – дочь врага народа
И это, увы, не шутка. В ночь с 9 на 10 мая моего тестя сняли с поезда Киев-Москва. В Брянске в вагон зашли пограничники, проверили документы и сообщили, что ему запрещен въезд на территорию России. Навсегда. Ради нашей с вами безопасности. Ради мира во всем мире.
Чем же угрожает человечеству мой тесть, скромный чиновник Киевской мэрии?
У него с одной стороны интересная, а с другой вполне заурядная биография.
В 1980-е он был комсомольским организатором. Когда идеалы коммунизма начали рушиться, тесть стал искать себе новую Идею. И нашел ее. В Украине. К тому моменту мой тесть и его родители давно уже жили в Москве. Женин дедушка – честный советский офицер, создатель больших-больших антенн, которые и сейчас защищают неспокойные южные рубежи нашей родины. Говорили в семье, естественно по-русски. Так вот, тесть выучил украинский. Научился готовить вареники. Отказался от русского гражданства в пользу украинского. И придумал себе дело жизни: воссоздание украинской библиотеки в Москве. Была такая библиотека в 30-е годы, но потом ее прикрыли и разогнали. Значительная часть фонда закупалась на его личные деньги. В какой-то особенно удачный момент Лужков выделил библиотеке шикарное помещение на Рижской. Но бог дал – бог взял. Потом Украина недоплатила за газ, выбрала не тот парламент, решил вступить куда-то не туда. И каждый чиновник стал думать: чем же он может помочь родному государству в борьбе с мерзкими хохлами. И один из них придумал: «Дай-ка я уволю из украинской библиотеки гражданина Украины». И уволил. Года полтора назад мой тесть стала важным пунктом в ругани Путина с Ющенко. «Что там у вас происходит с Украинской библиотекой и лично Кононенко Юрий Григорьевичем?» спросил Ющ. «А у вас во Львове в Русском центре стекла бьют» -- по-военному метко ответил Путин.
В итоге тесть переехал в Киев, где пошел работать в местную мэрию.
И вот собирается он в Москву на день рожденья дочери и юбилей отца. Доезжает до города Брянска. В вагон входят пограничники, берут его паспорт и открывают свою огромную амбарную книгу. Там указаны все люди, которых нельзя пускать в Россию. Номер один – Бинладен Усама Мухаммадович. «Вроде не он» -- рассуждают пограничники, вглядываясь в моего сонного тестя. Номер два – Морарь Наталья Григорьевна. «Тоже не похож». Номер три – Кононенко Юрий Григорьевич. «А этот подходит!».
И моего тестя снимают с поезда Киев-Москва и сажают на первый поезд до Контопа. За что ему такая честь – естественно, никто не сообщил. Интересно, что ему вменяют? Создание преступной организации «Украинская библиотека в Москве»? Членство в незаконном вооруженном формировании «Киевская мэрия»?
А вот скажите, может, кто знает, где можно выяснить, за что именно в такие списки попадают? А?

С Евгением Григорьевичем у меня была интересная история. Вообще про него я узнал очень давно. Когда был маленький, я очень интересовался политикой. В 22 люди чаще интересуются политикой, чем например в 8 лет. А у меня наоборот, тем более политический процесс в те времена был гораздо активнее и несравненно более открытый. Мало того, тогда еще в России было телевидение, которое можно было смотреть. Теперь смотрю разве что BBC, а российские каналы – только иногда по особым поводам и с целью узнать, чего ждать от властей в будущем. Например, «Вести» за 6 октября – там российский рынок, по-моему, упал на 19%, и там было замечательно сказано, что Доу-Джонс упал до отметки 8500 пунктов, самой низкой за последние 6 лет, FTSE 100 рухнул на 7,13%, самое резкое падение за 1 день с каких-то там времен. Про российские акции было сказано: котировки российский акций снизились. Точка. Насколько – это телезрителям, видимо, знать не нужно.
Так вот, в детстве я смотрел телевизор. И там был такой замечательный старичок. Тогда, в отличие от нынешнего времени, было очень молодое правительство. Там даже Виктор Степанович Черномырдин смотрелся как такой уже очень заслуженный человек, хотя был не очень в возрасте, особенно для премьер-министра. А уж министры там были вообще молодые. На их фоне выделялся один очень благообразный пожилой человек. А главное, он выделялся еще чем-то и очень мне нравился. Видно было, что добрый, порядочный человек, который вызывал к себе симпатию и доверие. Даже при том, что о нем я знал, может быть, меньше, чем о других. Евгений Григорьевич тогда был министром экономики. Потом, я помню, он был еще министром без портфеля...
Надо сказать, сам Евгений Григорьевич, зная много о не самых красивых качествах своих коллег-реформаторов, как мне кажется, очень правильно разделяет чьи-то личные особенности и масштаб той общей задачи, которую они все решали и решили. И сейчас, когда эти истории всплывают на поверхность, лично кристально честный Ясин, призывает, борясь с коррупцией, не забывать, что главное все-таки тогда было сделано и промедление было смерти подобно.


Что может быть еще важнее, Евгений Григорьевич никогда не жалеет времени прочесть лекцию перед абитуриентами, младшекурсниками (и не только в Вышке), дать интервью или прокомментировать решения правительства. Либеральная миссия много занимается просветительством, издает книги. Я помню, как-то раз Ясину, уже довольно поздно вечером, нужно было убегать с какого-то семинара – на Эхо Москвы, общаться со слушателями. И он на ходу бросил что-то в духе «Опять пора на пост, защищать либеральные ценности». В этом – весь Ясин, он чувствует личную ответственность за то, чтобы ценности свободы окончательно не погибли, а людям не пудрили мозги безграмотные пропагандисты.

ksonin

из ста тысяч читателей "Ведомостей" две тысячи покрутят пальцем у виска, читая слова ректора МГУ об уровне экономических факультетов в нем, еще тысяча не покрутят, но пошлют детей учиться в Лондон. А остальные 97 процентов - а чего, ну да, правильно, "МГУ - не полигон для рыночных экспериментов"

Exposed

By EMILY GOULD
Published: May 25, 2008

Back in 2006, when I was 24, my life was cozy and safe. I had just been promoted to associate editor at the publishing house where I’d been working since I graduated from college, and I was living with my boyfriend, Henry, and two cats in a grubby but spacious two-bedroom apartment in Greenpoint, Brooklyn. I spent most of my free time sitting with Henry in our cheery yellow living room on our stained Ikea couch, watching TV. And almost every day I updated my year-old blog, Emily Magazine, to let a few hundred people know what I was reading and watching and thinking about.

<...>
The anecdotes I posted on Emily Magazine occasionally featured Henry, whom my readers knew as a lovably bumbling character, a bassist in a fledgling noise-rock band who said unexpectedly insightful things about the contestants on “Project Runway” and then wondered aloud whether we had any snacks. I didn’t write about him often, but when I did, I’d quote his best jokes or tell stories about vacationing with his family.

Henry, seemingly alone among our generation, went out of his way to keep his online presence minimal. Now that we’ve broken up, I appreciate this about him — it’s pretty much impossible to torture myself by Google-stalking him. But back then, what this meant was that he was never particularly thrilled to be written about. Sometimes he was enraged.

Once, I made fun of Henry for referring to “Project Runway” as “Project Gayway.” He worried that “people” — the shadowy, semi-imaginary people who read my blog and didn’t know Henry well enough to know that he wasn’t a homophobe — would be offended. He insisted that I take down the offending post and watched as I sat at my desk in our bedroom, slowly, grudgingly making the keystrokes necessary to delete what I’d written. As I sat there staring into the screen at the reflection of Henry standing behind me, I burst into tears. And then we were pacing, screaming at each other, through every room of our apartment, facing off with wild eyes and clenched jaws.

My blog post was ridiculous and petty and small — and, suddenly, incredibly important. At some point I’d grown accustomed to the idea that there was a public place where I would always be allowed to write, without supervision, about how I felt. Even having to take into account someone else’s feelings about being written about felt like being stifled in some essential way.

As Henry and I fought, I kept coming back to the idea that I had a right to say whatever I wanted. I don’t think I understood then that I could be right about being free to express myself but wrong about my right to make that self-expression public in a permanent way. I described my feelings in the language of empowerment: I was being creative, and Henry wanted to shut me up. His point of view was just as extreme: I wasn’t generously sharing my thoughts; I was compulsively seeking gratification from strangers at the expense of the feelings of someone I actually knew and loved. I told him that writing, especially writing about myself and my surroundings, was a fundamental part of my personality, and that if he wanted to remain in my life, he would need to reconcile himself to being part of the world I described.

favorov

Избрание государства в качестве ценности, а не в качестве инструмента, дает неожиданные последствия. Если государство – инструмент, то естественно приспосабливать его к тому, что требует человеческая эволюция. Это же инструмент. А если это ценность, его нельзя менять. В результате уже не раз историческая эволюция выводила на отчужденное отношение с таким государством.

<...>
Например, отношение к заключенным или беглым каторжникам. В России к ним через эпохи проходит сочувственное отношение. В США люди, узнав о побеге, брали винчестеры и шли искать беглеца. А в Сибири, еще в 19-м веке, для беглых оставляли молоко и хлеб на подоконниках, понимая, что человек, скорее всего, не виноват.

Отношение к доносу. Донос, который в Европе является способом отстаивания своих гражданских прав, в России морально запрещен. Арсений Рогинский пояснял: в ходе большого террора количество арестов по доносу никогда не превышало 6%, при том, что Сталин требовал от органов НКВД поднять уровень народной поддержки. Не сумели. Донос запрещен.

<...>
Отсутствие человеческого достоинства внутри страны компенсируется статусом принадлежности к великой державе. Алла Гербер как-то процитировала таксиста, который сказал про советское время: «Сам-то я был дерьмо полное, а страна какая великая была!». Наконец, воля - это ценностное понятие, которое неэквивалентно свободе. Оно включает в себя выход на пространственную свободу – "выход на волю".  Дополнение авторитаризма экспансией создает гармонию и надежды, позитивные ожидания. Каждый раз в такой ситуации возникает еще и надежда на то, что империя будет заниматься модернизацией. Эту надежду высказывал еще Пушкин: "правительство – единственный европеец" (это про империю Николая Первого!).

<...>
Откуда держава берет эти ценности? Ведь ценности – это продукт нации как субъекта, как живого организма. А тут нет субъекта нации, есть держава. Где ей брать ценности? Заимствовать. Причем заимствования могут быть разными. Петровская и сталинская модернизации довольно сильно отличаются.

<...>
Как поступил Петр I? Когда он увидел Голландию, он понял, как недостает России голландских привычек, заметив комплементарность. Он решил задачку древним путем – похищением Европы. Он просто поженил Россию на Европе, приведя шотландцев, англичан, сам женившись на Марте Скавронской, названной императрицей Екатериной Первой. Была попытка так ввести модернизационные ценности. Некоторые ценности и были введены – ценности европейской цивилизованности, образования, трудолюбия. Но брак оказался неудачным. У нас до сих пор сохраняются и эта комплементарность с Европой, и ценностный конфликт. Причем конфликт – это продукт того, что было при Петре. Почему? От этого брака родился ребенок. Это великая русская европейская культура. У нее есть носитель - интеллигенция. Наша культура является и предметом национальной гордости, и предметом признания. Но нельзя сказать, что она является ценностью, которая управляет поведением в России. Культура в себе содержит ценности, причем часть их она транслирует от матери-Европы. И чем люди ближе к культуре, тем в большей мере они являются носителями этих ценностей. А они не очень сочетаются с ценностями массовых групп. Возникает раскол духовного поля. Он фиксировался и Г.П. Федотовым, и А.С. Пушкиным.

А что с советской модернизацией? Здесь был заключен брак с Европой при отсутствии невесты. Взяли европейскую идеологию, альтернативную систему социалистических ценностей (социальной справедливости, всеобщего образования, интернациональной солидарности), - и заключили брак, ужасно жалея об отсутствии европейского пролетариата, с которым и хотелось его заключить. Что же дальше с этими ценностями? Они работали, но доминирующей являлась ценность государства – Советской власти. Достижением стала всеобщая грамотность населения и повышение уровня образования, которое дало продукт, названный А.И. Солженицыным «образованщиной».

Институт Катона приглашает студентов, аспирантов и недавних выпускников вузов принять участие в конкурсе эссе Cato.Ru/InLiberty.Ru «Общество без государства: частные альтернативы государственным монополиям». Мы предлагаем участникам конкурса изложить свои мысли в виде сase study по различным опытам приватизации традиционных функций государства или в виде проектов организации частных альтернатив государственной деятельности в той или иной конкретной области. Крайний срок сдачи работ — 5 мая 2009 года.
Зарегистрироваться для участия в конкурсе можно здесь: http://www.cato.ru/contest09.php/register

Подробная информация о конкурсе: http://www.cato.ru/contest09.php

mariannah

Пуханов сообщает о том, что наше же правительство не только не делало элементарных вещей, которые можно было бы сделать, чтобы спасти какую-то часть людей, но и наоборот, стремилось увеличить "людопад". Такую информацию трудно принять, просто дискомфортно жить, осознавая, что наша же власть готова принести нас в жертву без какой-либо мыслимой логики или прагматики, а просто так. Люди просто стремятся избегать когнитивных диссонансов.

skuzn

У меня впечатление, что большинство участников находятся на уровне 1990 года и всерьез обсуждают «оправданы ли были репрессии», маскирует ли травма войны травму репрессий, «одна часть народа сажала другую», хорошо ли было жить в СССР и прочее и прочее.
<...>
Чем-то это напоминает ситуацию начала перестройки, когда некоторое время еще продолжал существовать мертвый оттепельный дискурс «Сталин уничтожил верных ленинцев», до тех пор пока нынешний не пришел ему на смену.
Дело не в том, говорят ли участники дискуссии правду или врут – а в том, что язык и категориальный аппарат, которым они пользуются, морально устарели лет 15 назад.
<...>
Беда в том, что продолжение подобных дискуссий на руку не нам с вами - хорошим честным людям, которые любят свою страну и желают ей добра - а условному «суркову». Потому что дискуссия на этом уровне позволяет ему воображать себя новым Сусловым или Ждановым (если не Сталиным), встраивая себя в советскую имперскую традицию, к которой он, на самом деле, не имеет никакого отношения (потому что место ему – в романе из жизни вороватых диктаторов стран третьего мира).

И еще. Обсуждение «советского» позволяет не обсуждать другие, более важные вопросы – и поэтому я убежден, что условная «власть» (включая в это понятие всех, кто контролирует, и всех, кто заинтересован в сохранении нынешней ситуации) готова подобные дискуссии о советском поддерживать и культивировать. Потому телевидение чередует «В круге первым» и советское пропагандисткое кино: до тех пор пока спорят, что правдивее отобразило жизнь России – «Кубанские казаки» или «Колымские рассказы», можно быть уверенным, что серьезные вопросы никто не поднимет и, значит, статус кво в политике и идеологии сохранится.

skuzn

ksonin

ddb

atabakh

Далеко не выдающаяся эффективность 37-40 года в прибалтике и на украине. Судя по масштабам коллаборационзма во время ВОВ там - следовало сажать/депортировать еще несколько тысяч. Это действительно претензия к госбезопасности.

o_berezinskaya

slobanov

когда я читаю о таких "правдолюбах" как этот режисерец мне почемуто приходит на ум термин "враг народа". Люди, для которых второй парагаф модус операнди, служат прекрасной илюстрацией этому термину, который для меня долгое время оставался не очень понятным.

Больше всего мне конечно не понятно нафиг запрещать такие филмы и преследовать этих "либералов"? Это же как с Политковской и Маркеловым - живыми они гадили на порядок меньше.

мне омерзительны люди которые готовы из кожи вылезти чтобы нарыть говнеца и смачно облить им Россию и мне покласть на их возраст жизненный путь и так далее.

Есть критики злые острые саркастичные но объективные и я их приветсвую, а есть шендеровцы которые ЕДИНСТВЕННОЙ целью ставят обгадить - ничего кроме омерзения они у меня не вызывают.

slobanov

С дорожниками - беда. Сначала была монополия одной из московских структур, пришлось усилить пермских строителей. Теперь явно создается пермская монополия, придется "тащить" им конкурентов из Москвы.

v_novikov

duboff